Аборигены Урала. Тохта

Авторы: П.Н. Бахарев и С.И. Михалевич
из книги "Аборигены Урала"

…Серые острые камни дороги вместе с яростным ветром, наполненным ароматом трав и цветов, со свистом летели навстречу. Грунтовка петляла по извилистой долине Вижая. То взлетала на высокий склон протяжными нудными тягунами, то надолго пропадала, утопая в болотистой жиже низин. С каждым новым километром разъезженной лесовозной дороги, проложенной когда-то многочисленными руками заключенных, вместе с руслом мощной реки мы неукротимо приближались к Уралу.
Временами с высоких бортов долины уже открывалась взору широкая горная панорама. Черно-синие хребты тянулись с юга на север друг за другом несколькими цепочками. От них отрогами во все стороны расходились сопки поменьше, кое-где увенчанные зубастыми кронами скал-останцов на безлесных горных вершинах. Особняком в этом каменном царстве гордо возвышался хребет Чистоп, за округлую вершину которого зацепилось большое белесое облако. И все это торжественное безмолвие до самого размытого горизонта покрыто сверху по-осеннему веселым, желто-зеленым ковром. Иногда он шевелился, волновался, шумел под напором налетающего свежего ветра, играл палитрой красок и оттенков, темнел от наплывающих теней облаков, будоражил мысли и чувства. Хотелось, оттолкнувшись с разбега, взлететь, присоединиться к парящим в голубой выси двум крылатым точкам, обозреть с высоты прекрасный край.
Скорость казалась маленькой, несмотря на летящие фонтанами из-под колес камни. Память о прежних странствиях, знакомые ориентиры заставляли двигаться быстрее. Многочисленные, смытые вешними водами мосты на горных ручьях, существенно тормозили продвижение. В нескольких местах, через глубокие промытые каньоны мостиками лежало по одному-два гниловатых бревна. Без надлежащего ухода с закрытием поселений даже отсыпные дороги быстро приходили в упадок. Особенно заметно это на болотине -многослойная бревенчатая стлань разваливалась на глазах. Тайга отвоевывала назад занятые человеком позиции.
Вот и место бывшего поселения — лагеря. Лет двадцать назад здесь стояли двухэтажные бараки, лесопилки, около сотни домов, гараж, котельная, клуб. Кроме колонии строгого режима проживали ссыльные семьи. Всего в поселке было около двух тысяч человек. Сейчас лишь остовы печей глядят в небо из зарослей крапивы высотой в человеческий рост. Минует еще лет двадцать и место можно будет узнать по непроходимым зарослям густого, непролазного березняка, что подбирается к бывшей главной площади перед штабом. Внезапно, откуда-то снизу, с берега, на окраине поляны, взвилась ввысь струйка синего дыма. Значит, мы не одни в этой зеленой пустыне. Кто же там — одинокий охотник, рыбак, турист, хитник-старатсль, гадали мы, выворачивая на сверток. Дым от костра вывел на берег реки Тохтинки, притока Вижая, к одинокой хижине.
Низкий домик срублен из обгоревших, обугленных бревен. Крыша из поржавевших мятых железных листов. Во дворе помещалась летняя кухня с печкой-буржуйкой, столом и лавками. На высокой мачте-антенне развевался флаг. Ну, точно, приют разбойника-пирата, в такой глухомани возможно все. Тайга хранит множество тайн, большую часть которых нам никогда не узнать.
Наши ожидания с лихвой оправдались — вслед за выскочившей белой лайкой показался настоящий таежный робинзон — бородатый, в широкой шляпе, папиросой в зубах, большущим тесаком в руках. Не хватало только красного платка на шею и черных очков. Как выяснилось позже, очки все же были. На вид ему около сорока лет. Он представился — «Данила Бахтияров, смотритель Тохты». Все сразу стало ясно.
Потомок манси-оленеводов после закрытия остался один в заброшенном поселении. Охотился, иногда подрабатывал у геологов и на строительстве дорог. Оторванный от людей, тем не менее, в лес не ушел. Он остался на границе цивилизации. Однажды весной загорелась топящаяся баня. При сильном ветре огонь распространился на соседние строения… За три дня огонь испепелил весь поселок. Что ж, история ставит все на свои места, ведь старое мансийское название реки Тохты — Тахтынг-я (Гаревая река).
Осталось у Данилы от прежней жизни всего три вещи — ружье, тапочки и шляпа. Пришлось начинать новую жизнь. Обо всем рассказывал он с изрядной долей юмора, угощая свежей ухой из хариуса. Заметно — он полон энергии и жизни, несмотря на все перипетии, и не горюет о случившемся.
Данила Тимофеевич рассказал нам о названиях гор, которые видны отсюда, и где он удачно охотится. Зверье стало возвращаться, обживать новые места. А рыбалка-то, вот она — метрах в сорока пониже дома, где журчит мелкий перекатик. Прямо за ним несколько ямок с хариусом.
Попрощавшись с гостеприимным хозяином, двинулись в путь. Позади нависавшей над окрестностями глыбой, занимавшей полнеба, громоздился хребет Кошма. На пологой вершине сияли гигантские проплешины вырубов. Удивляешься, в какие же кручи и дебри забирались рубщики за древесиной, выполняя план. Постепенно, вместе с нашим продвижением, он начал удалятся.
Еле заметная старинная колея вела через выруба, усыпанные торчащими во все стороны коряжинами в розовом море зарослей иван-чая. То ныряла к шумным ручьям с бродом, вместо смытых мостов, то причудливо петляла, огибая болотины, зияющие синими окнами чистой воды. Временами дорога вылетала на открытые просторы альпийских лугов, и тогда взору открывались потрясающе живописные горные панорамы. Каменный гребень хребта Салатим, казалось, стоял от нас в полукилометре, хотя по карте до вершины было все четыре. Такое вот обманчивое расстояние в горах. Километрах в двадцати большим айсбергом маячил Чистоп. Колея поднималась в верховья речки Пор-Сос. В переводе с мансийского — Пор-ручей. Интересно, не в честь ли известной фратрии данное название? Может, в окрестностях находилось центральное святилище уральских племен. Боюсь, таких сведений уже не узнать.
С колеей поднимались корявые, уродливые березы, хватаясь цепкими корнями за угловатые камни, целые поля непроходимого, густого стланика. Удивительное упорство к жизни у этих березок, кедровых стлаников, мхов, лишайников — завоевавших пространство у камней на вершинах гор.
…Удивляюсь произошедшим изменениям. Утром скалы на вершине казались иссиня-чсрными, бледными. А с поднявшимся в зенит солнцем, налились цветом, заиграли в ярких лучах.
Дорога шла все вперед, маня за собой, призывая узнать, — что же там за поворотом. Места в округе просто райские для охотников. В большом количестве встречались зайцы, белки, рябчики, тетерева. В одной ложбине вспугнули целый выводок непуганых глухарей. Слева потянулось протяженное пожарище, выкосившее под корень вековой сосновый бор. Несмотря на это, местность по-прежнему красива и привлекательна. Может, при иной погоде было бы иначе, а сейчас, казалось, попал в какой-то природный парк.
Со склона, из-под замшелых камней, водопадами били алмазной чистоты роднички. Скатываясь ниже, извилистыми глубокими руслами пропадали в низинах.
Любуемся чудесным, хаотичным нагромождением скал различных форм и расцветок на вершине Салатима. Вверху короной торчат в небо зазубренные останцы и острые гигантские гребни, утопая в каменных развалах.
Через километр, миновав пару речушек, начался подъем. Сразу же нас поглотила сумрачная темень векового соснового бора, разбавленного кое-где могучими кедринами. Сосны стояли ровными темно-желтыми колоннами, внизу, под ногами, мягкий ласковый ковер изо мхов и опавшей хвои, он приглашал прилечь, дать отдых усталым ногам. Яркими пятнами на мху краснели целые семейки подберезовиков, лежали брошенные кедровками исклеванные шишки.
… А вот и долгожданный ручей Вап-Сос, теперь недалеко. Ландшафт значительно изменился и стал напоминать скорее ухоженные Альпы, чем наш первозданный Урал. Красным маяком на сосне вспыхнула табличка. Белым по красному предупреждалось о границе родовых угодьев Бахтияровых. Еше через несколько километров среди сосен мелькнуло весьма необычное строение. Махонькая избушка на одной, четырехметровой ноге. «Чамья» — священный амбарчик, дом для богов. Невдалеке располагались несколько одноэтажных, приземленных домиков и загон для оленей. Тут же, несколько открытых -без стен, амбаров-складов, экзотической конструкции полевой туалет, с формами индейского вигвама. За ним — озерцо с бурой болотной водой. Совсем недалеко от входа неизменная печь-духовка из камня и глины.
На все это хозяйство, возникшее среди тайги, мы смотрели с удивлением и радостью. Зрелище, безусловно, поражало своей нереальностью и первобытной древностью, будто перенеслись лет на триста назад.
А вскоре показался сам хозяин и наш давний знакомый — Прокопий. Одет он был, наверно, в тот же самый китель с золотыми пуговицами, в котором мы повстречали его целую вечность назад. И сейчас производил вид довольно экзотический, но, в то же время, присущий только людям тайги.
Как и много лет назад, перед нами стоял маленький человек. Его темные глаза из-под узких разрезов век, видевшие многое за последние полвека, искрились радостью встречи. Характерное мансийское лицо, красноватые глаза, будто слезящиеся от постоянного дыма, черные как смоль волосы…
Когда вся человеческая жизнь проходит в ежедневных многокилометровых переходах, в вечном движении, тело само «высыхает», становится гибким, жилистым, поджарым. Ничего лишнего, все рационально и привычно к долгой выносливой работе. Чутье и реакция зверя, глаз остр и точен. Гены предков и пятьдесят лет в тайге — все это сегодняшний манси Бахтияров.
Поражает и широта души современных таежников. Даже к пришлым, незнакомым людям, они относятся очень доброжелательно, по-дружески доверчиво. Наверное, сама лесная непредсказуемая жизнь, удаленность друг от друга делают их такими.
Оглядываясь вокруг, подумалось, что здесь, как нигде, видится причудливое переплетение языческой древности с нашей технической современностью. Старенький, но все же снегоход «Буран», аккумуляторы, даже разводка с лампочками соседствуют с почерневшими лиственничными амбарами на курьих ножках, самострелами из кедровых корней, кучами оленьих костей, медвежьими черепами.
Соединяется прошлое с настоящим и в самом Прокопии. Не обрусел, не остался простым таежным отшельником, не растерял связей с остальным мансийским миром.
Вечерело. Нас любезно пригласили в дом. В жилище вспыхнул огонек свечи, затрещали в печке поленья, и оно ожило, ответило теплом и спокойствием. Дюжина полукилограммовых хариусов, пойманная Бахтияровым за день, дожидалась своей участи. Вообще-то, лет пятьдесят назад средними считались килограммовые особи. Сейчас же — четыреста грамм.
Запахи, исходившие от летней кухни, расползались по округе, будоражили аппетит и сознание. Амур готов был мордой залезть в сковородку, на которой дымилось и шкворчало мясо. Словом, предстоящая через час жизнь, представлялась прекрасной и изобильно-благостной в своей ясности и простоте…
Под навесом летней кухни, на столбе, прибитый гвоздями — портрет вождя всех народов неизвестного художника. Сталинский взгляд суров и грозен, будто напоминая о прошедших тяжелых временах. Понадобилось даже некоторое время, чтоб привыкнуть к такой компании. Портрет хранился с сороковых годов в старом поселке.
Незаметно таежный тупик погружался в глубокую звездную ночь. Солнце угасало на горизонте. Сизая мгла покрывала прозрачной вуалью землю. Дальние сопки сделались угрюмыми и скучными. Зато здесь, в гостеприимном становище, в свете костра весело и комфортно.
Первые страсти уже улеглись. И, как всегда бывает при встрече, потекли неспеша неторопливые беседы, под душистые травяные чаи, со свежей толченой черникой и лепешками на лосином жиру. Не жизнь, а сказка.
.. .Так казалось тогда усталым путникам.
Но, увы, к большому сожалению, то, что поведал Прокопий, навевало совсем иные мысли. Все оказалось гораздо сложнее и суровее. Отношения между людьми никоим образом не вписываются в общую гармонию природы.
Прокопий родился и вырос, и прожил пять десятков лет в Кимг-Чупа-Пауле. Здесь жили его предки, как говорится — испокон веков. Самый старший, которого он помнит, прадед, тоже Прокопий Тимофеевич, 1892 года рождения. С незапамятных времен в роду Бахтияровых существовала традиция — называть мальчиков, наследников рода, двумя именами — Прокопий и Тимофей. Так и переплетаются эти два имени в столетьях. Так же, согласно древнему обычаю, только к младшему из братьев, переходил титул главы и хранителя рода. С раннего детства мальчиков — наследников воспитывали по-другому, передавая вес известные древние знания. Все хранители рода одновременно являлись и шаманами. Нетрудно догадаться, к кому перешли наследия в наши
ДНИ.
Летопись рода Бахтияровых, составленная и бережно хранимая Прокопием, начинается с его прапрадеда. Кирил Тимофеевич (Кира-Тимк-Ойк) родился в 1820 году. До него предки русскими именами не пользовались. А еще ранее, в 1700-х годах, «до крещения», их не имели. К сожалению, память о них не сохранилась, зато живы легенды-мифы об удачных войнах, охотничьих доблестях. В честь них названы целые горы, ручьи, зимовья. Не это ли лучшая память для будущих поколений?
Женщины, как известно, в истории и генеалогическом дереве не упоминались.
От своего деда и отца Прокопий слышал о царской грамоте еще петровских времен. Она гласила о дарствовании земель по рекам Тошемке, Вижаю -вогулам рода Бахтияровых. Отец Прокопия видел ее своими глазами, но рассказывал, что после пожара в дедовском доме найти ее не удалось. Зато напоминанием о темном прошлом явилось извлеченное из-под нар огромное кремневое ружье. Очень длинное, почти двухметровое, грубо кованное, с зажимом для кремния — настоящий музейный экспонат. По словам теперешнего хозяина, пищаль еще в рабочем состоянии — дед еще весьма успешно охотился с ней. Множество медведей и лосей добыто дедом именно этим ружьем. Отец Прокопия как-то решил усовершенствовать, отпилить ствол для удобства, но не смог — никаким инструментом не брался крепкий металл. А когда-то вместе с положенными к нему атрибутами, шомполом, пороховым боченком,
огнивом-кремнием, болтался привязанный каменный божок, лучше всех помогавший на охоте. Так и дошло до наших дней — с подпиленным деревянным цевьем. Так и уйдет древний раритет в Ивдельский Музей, как ушли прочие исторические вещи — музыкальные инструменты (санквылтап, торитап), берестяная посуда, костяные фрески и т. д.
На протяжении нескольких веков к многочисленному роду Бахтияровых, согласно мансийским обычаям, вливались новые люди. Данной традиции -несколько веков, так называемые «пришлые», неважно какого роду-племени, оседая на этих землях, становились Бахтияровыми. Они наделялись свободными землями для строительства жилья, угодьями для охоты — по свободным ручьям. Неприкосновенным оставался только ручей Вап-Сос (Зять-Ручей), где сейчас мы находимся. Именно по его притокам находятся истлевшие останки бывших паулей рода.
Что же касается еще более древних веков, то практически на каждом ручье, в каждом урочище жили люди. Множество поселений было по Тошемкам, Вижаю, Лозьве, Анчуге, Ушме, Тохте. Людей жило столько, сколько могла прокормить щедрая Уральская земля. В паулях, расположенных в предгорьях, жители тяготели к оленеводству, на Западно-Сибирской равнине — охоте и рыбалке. Общее стадо рода исчислялось тысячами голов. Пушнину — соболя, куницу, кидуса, горностая — заготавливали сотнями. Обменивали на продукты питания, порох, оружие, капканы. На речках велась заготовка рыбы. Строили на речках по весне специальные запани — хранилища. Когда рыба заполняла запань, затворы закрывались. Сохранялась рыба в гигантских мордах из ивовых прутьев. У каждой семьи был свой рыбный пай в морде. Семьям, кочующим с объединенным оленьим стадом, тоже оставлялся пай. Зимой ее выбирали по мере надобности. Так же использовали способ временного отвода русла ручьев, куда поднималась рыба зимой из-за недостатка кислорода подо льдом. Всю зиму манси ели строганину из рыбы, оленьего мяса и мяса некоторых птиц.
Успешно охотились на лосей, для чего на тропах сооружали ловушки, ставили самострелы, а также многие сотни метров заградительных препятствий, направляющих зверя в петлю. С удовольствием вспоминал Прокопий редкие, но шумные и веселые праздники. В один из паулей съезжались сотни людей. Устраивали Пурлахтых — жертвоприношения своим многочисленным богам -Товт-Торуму (Богу огня), Хонт-Торуму (Богу Солнца), Сяхыл-Торуму (Громовержцу), Этпос-Ойке(Богу Луны), родовым и территориальным. Все эти тадиции и ритуалы пришли с первобытных времен, так же как и шаманизм.
Одновременно с зарождением и расширением культа отдельных богов происходило выделение особых людей — шаманов или, как русские их звали, -шайтанщиков. Это были специалисты по обрядам, «о всяких делах с болванами говоривших и их выспрашивающих… и в шаманстве в огонь мечущихся и иные мечты творившие,..».
Здесь следует сказать несколько слов о сущности шаманизма. Древние шаманы рассматривали человека как своеобразный синтез материального (физическое тело) и духовного (энергетическое тело). Главную роль играет духовное начало, гармоничное развитие которого может идти только в слиянии с природой и окружающим миром. В этом заключается главный принцип существования человека с древнейших времен. Любое подчинение природы человеком губительно изменяет его духовное начало.
Изображение природных явлений в виде богов, духов, амулетов, орнаментов и т.д. имело не только философский смысл, но и оказывало магическое действие на людей. Некоторые исследователи считают, что шаманы обладали знанием глубинной, внутренней сути вещей, правильным пониманием жизни, и, в конце концов, использовав его, вершили историю своих народов на протяжении тысячелетий. Некоторые принципы шаманизма и язычества вошли в более поздние религии — христианство, нудизм, ислам.
Шаманы вызывали богов, предсказывали погоду и охоту. С их помощью решались вопросы о разделении пастбищ, охотничьих угодий, забое оленей и т.д.
Центральным местом в пауле была поляна со священной лиственницей, на коре которой красовался родовой орнамент. Орнаменты, вырезанные на дереве, вышитые ли на малицах, не просто средства украшения. По свидетельствам современных шаманов это некий энергетический талисман для защиты от духов и темных сил, приносящий удачу на охоте, оберег для людей данного рода. Орнаменты наносились очень долго и кропотливо, «освещались» шаманом специальным ритуалом. Неправильно нанесенный на одежду символический родовой рисунок мог привести даже к гибели охотника.
Запретным и, может быть, самым таинственным местом, являлся Большой Молебный Камень — Ойка-Чахль. На вершину которого разрешалось заходить, только шаманам. На его каменистых, усыпанных чашевидными выемками -«цирками», склонах, прятались тайные молебные поляны, на которых восставали из земли выдолбленные из твердого темного кедра болваны — менквы. Они, количеством семь штук, защищают святилище от непрошеных врагов. Центральное же место занимает главный бог, лиственничное изваяние которого возвышается над замшелыми глыбами и всем прочим, обыденным, окружающим миром, уже лет двести. Грубо высеченные, страшные черты лица смотрят в сумрачные дали, охраняя покой и мир. У подножья Мир-Сусне-Хума (Верховного божества), подарки — всевозможных времен монеты, завернутые в цветные лоскуты гильзы, кусочки серебряной фольги, истлевшие шкурки, женские бусы из бисера, золотые серьги, серебряные чаши. На камнях реквизиты из фильма ужасов — звериные черепа, похожие на медведя и рысь. Это были подарки богам, скопившиеся за несколько веков, многие поколения людей из разных мест прикасались к ним. Прикасались с мольбами и надеждами, прежде чем они легли к подножью лиственничных болванов. В радиусе нескольких метров все усыпано костями, иногда обугленными, истлевшими. Не исключено, что где-то, под спрессовавшимся слоем золы, лежат и человеческие. Ведь каких-то триста лет назад в жертву богам приносили людей, а их губы смачивали человеческой кровью.
Такие факты описаны в многочисленных описаниях путешественников. В 1648 году сосьвинские манси принесли в жертву хантейского мальчика. До 1700 года на горе Ялпынг-Нер, что в верховьях Сосьвы, человеческие жертвоприношения проводились регулярно. Да, наверное и после этого времени, кто же это расскажет.
А уж о животных и говорить нечего — не счесть числа. Даже в наше время, в 1980-90-х годах, у каждого жителя уральского пауля в общем стаде обязательно имелся личный жертвенный олень. Его дозволялось принести в жертву в любой праздник, с прошением об исцелении, удачи на охоте и т.д. По рассказам стариков на Ялпынг-Нер каждый год пригоняли с Печеры белого коня для принесения в жертву главным мансийским богам.
Очень редкие сейчас, а ранее довольно распространенные среди ритуальных атрибутов, золотые и серебряные блюда, попадали на Урал с 1Х-Х веков. Путь их лежал из Средней Азии и Ирана, по Волге и Каме на Урал и Западную Сибирь, в обмен на пушнину. Некоторые изображенные на них картины античных сцен дополнялись местными шаманами изображениями собственных богов. Это были всевозможные антропоморфные фигуры с рогами, лосиными головами, птицами с человеческими лицами. К этим божествам обращались с молитвами, наполняли кровью жертвенных оленей — «кормили» богов. В более позднее время «иконы» использовали как тарелки для жертвенного хлеба и сладостей. Известный этнограф В.Н. Чернецов в 30-х годах слышал от Н.Я. Бахтиярова рассказ о большом серебряном блюде, выловленном сетями на Оби и доставленном в святилище на Сосьве.
В археологических трудах читаем, что по странной иронии судьбы почти все дивные образцы серебряной посуды, зеркал, которыми восхищается мир, обнаружены не в исторических центрах Востока, а в дебрях Урала и Западной Сибири. Здесь они хранились в святилищах и передавались из поколения в поколение. Одну из лучших коллекций серебряных блюд собрал чердынский купец Алин, общим весом в 16 пудов. К сожалению, в возникшем при загадочных обстоятельствах пожаре, основная часть собрания погибла. А вот в начале XX века в некоторых паулях блюда были настолько заурядными, что в них давали корм скоту. Старожилы из мансийских родов помнят, как шаманы скрепляли заключенный договор питьем священной воды из золотой чаши. В истории такой обряд назывался «питие золота», в частности, при заключении великого перемирия между кондинскими, югорскими князьями с вымичами и вычегодцами в 1845 году.
В ХУШ-ХХ веках тела домашних божеств стали выполняться из тканей.
Скифские тарелки стали прикрепляться к груди божества, символизируя священность фигуры. Тогда же сложилась система унаследования реликвий младшими поколениями, которые не могли видеть их при жизни старшего хранителя.
На подступах к святилищу тайные тропы защищались самострелами с костяными, позже коваными наконечниками. Пущенная стрела способна пробить лося на вылет. Возводились и другие ловушки — присыпанные ямы, висящие каменные осыпи, подпиленные деревья, капканы. На дальних подступах поселялись кордоны охраников-хранителей заповедных районов.
Безусловно, во все времена охранять нехитрые дедовские «сокровища» было от кого. Уж кто только не охотился за мансийскими серебрянными и, тем паче, золотыми идолами, ценными подарками для них. Кажется, эта «золотая лихорадка» началась со времен открытия Сибири новгородскими ушкуйниками и, спустя века, с переменным успехом продолжается в наши дни. История таких «исследований» и «экспроприации» займет не одну страницу. Поэтому ограничимся скупыми «выжимками» из доступных печатных изданий.
Суровые законы распространялись, конечно, и на самих манси.
Существуют факты, что даже в середине XX века все законы неукоснительно выполнялись. Так, по свидетельству очевидцев, в 1939 году на священном озере Лунхусаптер (Озеро, куда садился гусь) была утоплена мансийка, рискнувшая нарушить запрет. Ноги и руки ей связали ивовыми прутьями и бросили в воду. А сколько еще неизвестных фактов скрыто в тайге…
До нашего времени тоже сохранились определенные ограничения для мансийских женщин. В частности, им запрещается прикасаться к охотничьей одежде мужа, ружью, находиться на мужской половине дома, руководить некоторыми обрядами, брать в руки богов и т. д. Закрывать лицо платком в присутствии посторонних и старших родственников мужа.
На реке Вижай существуют до сих пор такие места — неприметные скалы, урочища. Например, каких-то сорок — пятьдесят лет назад, женщины за два километра (зимой и летом), обходили подземную воронку на дне реки. Невдалеке от современного поселка Вижай существовала специальная "женская" тропа. По преданиям, в воронке жил сам Хозяин реки Вижай. Вплоть до 1900-го года сохранялось рядом и капище в честь него.