Аборигены Урала. Бахтияровы
Авторы: П.Н. Бахарев и С.И. Михалевич
из книги "Аборигены Урала"
Весь следующий день посвящен изучению и киносъемке Кимг-Чупа-Пауля и окрестностей. Начать решили со старого поселка. Хотя «старый» — понятие относительное. Прокопий обещал показать и еще более древние поселения его предков. Центром притяжения, безусловно, является У'ра-сумьях (святой амбарчик). Он представляет собой рубленный из кедровых плах домик, размерами метр на полтора, на длинной, четырехмет-эовой, опоре — «курьей ноге». Ногу — спиленный кедровый ствол, на уровне глаз, украшал «катпос» — родовой знак. На заплывшей смолой затеске вырезан знак, в виде заглавной буквы — Т. Каждый мужчина — охотник прибавлял к этому символу определенный значок или черточку. Катпос служил своего рода индивидуальной подписью, сообщавшей о родовой принадлежности.
Обычно, в верхней части поселения, располагалось молебное место, в нижней, за его пределами — кладбище.
После удачной охоты, кровь убитого животного лили в костер, туда же бросали кусочек шерсти и сердца. На дереве оставляли затеску с изображением катпоса и знаком добытого зверя. Так же на деревья катпосом, метили границы родовых угодьев.
Рядом с сооружением, не таясь, в брусничнике, покоится длинная лестница. В мыслях очень хочется приставить ее, открыть заветную дверцу. Но по угрюмому виду проводника понимаем, что это не следует делать. Предвосхищая наши вопросы, Прокопий говорит, что богов давно нет, их перенесли, когда стало слишком много в округе посетителей. Конечно же, они здесь были, с 30-х до 70-х годов. Однако, запретная дверца, привязанная ржавой металлической проволокой, магнитом продолжала притягивать наши взгляды и будоражить воображение.
Возле поросшего сосняком пусаса (загона), с увенчанными оленьими черепами столбами, виднелся маленький домик. В нем, в 1956 году родился на свет Прокопий, а также все его братья и сестры. Построил его отец, Тимофей Прокопьевич, в 1940-х годах. Конструкция, типичная для остальных мансийских жилищ, проста и надежна.
Солнечные лучи, отражались на бронзовых сосновых стенах, выщербленных прошедшим временем, высвечивая в окне лежащую на столе книгу. Сплоченные между собой оленьими жилами пласты бересты, гигантскими завитками свисали с крыши и бревен под окнами. Внутри все обычно — нары на мужской и женской половинах, печка, умывальник, стол. Глухая северная стена подернулась плесенью и тленом. А в остальном,
все в рабочем состоянии и довольно обитаемо. Места, конечно, маловато, интересно, как же здесь умещалось восемь человек?
«Хожу иногда сюда. Хотел печь перебрать, а то труба скоро обвалится.» — говорит наш гид, сохраняющий дом в память о родителях. Можно сказать, у него тут целый музей. На стенах висят старые фотографии, на них дед, бабка, родители, горы, олени, снег. Мгновения давно минувших дней. Прокопий повторяет имена, фамилии — Самбиндалов, Анямов, это Гришка, Тимка, Никола. Вся география здешних родов предстает на одном снимке. Вот с фотографии, бравым гусаром, смотрит молодой Прокопий. Настоящий таежный джигит был тридцать лет назад.
«Это на медвежьем празднике, здесь — забой оленей под Казанским камнем. Стада были огромные, по пятьсот голов, спать некогда было, целыми сутками с ними. Постоянно смотреть, чтобы не разбежались, чтобы волки не задрали. Вовремя залить смолой треснувшие оленьи копыта, пока не загнили ноги. Сколько других забот… Пастухи вставали в четыре утра, ложились в час ночи. Труды неимоверные, но все это наше, мы ведь кочевники. Вся молодость, вся жизнь, прошла в горах, в дороге.
Не заметил как внизу, в Кимг-Чупа-Пауле, выросли дети. Сын и дочки взрослые — сами себе хозяева, И мы так же росли, с матерью, мужики все на Урале. Братья, дяди, все жили поблизости, очень помогали». А как исполнилось Прокопу 14 лет, наравне с взрослыми, стал оленеводом.
Согласно исследованиям историков, пришлые племена угров, будущие манси, переняли оленеводство у ненцев на севере. Впоследствии оно распространилось до границ Южного Урала.
Воспоминания нахлынули рекой в родительском доме. Рассказывая, руками он перебирал разные интересные вещички из ящиков. Какие-то шкурки, пряди сушеных оленьих жил, сломанные костяные иголки, сточенные ножи — нильсап, исхоженные детские меховые тапочки-нярки. Пара рысиных черепов, извлеченных на свет, направила разговор в охотничье русло.
В потаенном углу обнаружился и санквылтап, поющий кораблик, без одной струны.
«Много вещей отдали в Нвдельский музей, думал и его тоже, а нет, еще поиграем. Дед мой мастерил, в молодости. Но ложки больше ему удавались, десятками их строгал за длинную зиму». Нашелся и чиркан, деревянная ловушка давящего типа. Довольно интересное приспособление — и зверя ловило и шкурку не портило. Особой науки требовал самодельный лук, длиной полтора метра. Он склеивался из двух частей — березовой и еловой, взятых из частей дерева, обращенных на юг. Мощность, сравнимая с ружьем.
Сиротливо выглядывает из дальнего угла берестяная люлька — ала. Она подвешивается к потолку и закрепляется в разных положениях, может амортизируя качаться. Вся ее шершавая поверхность покрыта мелким, цветным узором. Такой узор существует только один, опять же присущий именно этому роду.
«Многих уже нет в живых, из тех, что лежали в ней малышами», — говорит Прокопий.
Меня заинтересовал кованый, металлический наконечник от стрелы или копья. Весь источенный, тем не менее, еще в рабочем состоянии. По словам хозяина, остался от дедов. Сколько же ему может лет, десятки, или сотни? Плавка металла и металлообработка существовала на Урале еще до нашей эры. Где-то в горах работали кузни, изготавливали панцири, клинки, наконечники копий, предметы культа. Хотя широко использовались и костяные, не уступавшие по твердости и изготавливавшиеся любым охотником. В позд несред невековое время очень почитались изделия и оружие из меди. Их подносили с подарками к богам. А в случае войны -использовали по назначению. В более древние времена личины богов покрывали бронзовыми, медными, серебряными масками.
На столе у окна лежит раскрытая книга «По западному Уралу», огарок свечи, несколько окатанных цветных галек — немые свидетели прошлого. Из прихожей торчит несколько морд — кямок, плетенных из прутьев, приспособлений для ловли рыбы. Петли из ржавой металлической проволоки, ими в старину ловили даже уток на болотах. В берестяном туеске — бурый порошок. Оказалось, это краска, ее варили в стародавние времена из корней лиственницы. А еще раньше — из болотной руды, но рецепты приготовления уже утрачены.
Рядом с домом, в окружении молоденьких сосен — сопос, продуктовый амбар, на курьих ножках. Кажется, он скоро развалится — так перекошен. Когда-то рядом стоял еще дом, но пожар испепелил дотла, сейчас и следов не осталось. Зато сохранился деревянный чум — запас бревен, поставленных стоймя, чтобы не сгнили.
Метрах в трехстах ниже по ручью еще один домик с единственным оконцем и истлевшей крышей. Внутри здесь все пусто, стены расползаются, с потолка сыплется песок. Обнаруживаем пару инструментов -истлевший рубанок и сломанную дрель, заплесневелые шкуры, чуман -берестяное лукошко. Одиноко болтается на стене легендарный пынзян (олений аркан).
Олени…. Частенько приходилось слышать, что без оленей манси перестает быть манси. Прокопий сказал так же. О них он может рассказывать часами. Особенно о своих любимцах. Все красивые, могучие, осторожные, умные, как их далекие предки. Точеная голова, украшенная ветвистыми рогами. Весь состоящий из упругих мышц. Ноги тонкие, но сильные. Дитя открытой всем ветрам горной тундры.
До последнего времени стадо около двухсот оленей пригоняли пастись под Вогульский камень, на Кваркуше. Помню, стадо паслось на плоской высокогорной тундре Кваркуша. Среди молодняка и самок мечутся, дерутся самцы, сцепляются огромными, ветвистыми рогами. Другие чутко замерли, поглощенные ожиданием, жадно вздыхают новые запахи. Заправлял стадом последний оленевод на Кваркуше — Сергей Бахтияров. Десятилетиями пасли на Кваркуше стада. Никита Бахтияров с женой Аку-линой, СашаХозяинов…
С марта по ноябрь стада паслись в горной тундре. От мошки защищались, строя особенные конструкции, под названием — «курная изба», «дымокурни». В них постоянно дымили тлеющие головешки. К началу августа у оленей заканчивалась линька, новая шерсть была коротка, и их забивали на шкуры для пошива одежд и обуви. Тогда же срезали острые отростки на рогах, чтобы осенью в брачных битвах олени не ранили друг друга. Забивали больных и старых особей, смолой заливали трещины на копытах и убирали наросты.
В первых днях августа проводили праздник подношения Духам Земли.
Собирались почти все жители одного или нескольких родов. На почетном месте располагался бог в черных или темных одеждах. Рядом накрывался для него праздничный стол, чуть подальше — для людей. В трех блюдах подавалась вареная оленина, водка, свежая кровь. Подводили жертвенных оленей. Изображением духа, читая молитву, троекратно обводили вокруг головы. Ударами обуха топора забивали животное. Рогатые черепа с лентами развешивали на деревьях. Белыми (духам неба), красными (духам земли), черными (духам подземного мира). Каждый присутствующий обязательно должен повязать свою ленточку. Женщины к обряду не допускались.
Дом дедовской постройки, примерно 1920-х годов. В шестидесятых был еще обитаем. Вот на эту самую поляну съезжалось до трехсот человек во время медвежьих праздников. Ставили чумы, жгли костры, дети ночевали в доме, взрослые на улице. Женщины одевали сахи — красивую меховую одежду с цветными узорами, расшитую бисером, мужчины -омьях — собачьи шубы и меховые куртки. Всю ночь веселились, варили оленину, пили огненную воду, курили мансисар (мансийский табак) — листья высушенной мяты. С раннего детства и навсегда запоминался вкус мансийского деликатеса, приготавливаемого в такие вот праздники — печеные лосиные губы.
Пели песни под санквылтап, тыритап (трехструнный инструмент). Места хватало всем. Показывали целые спектали с участием трех — четырех актеров, обряженных в специально изготовленные костюмы. Темами служили, в основном, эпизоды охоты, произошедшие курьезные случаи, фрагменты древних сказок-преданий. Показывались выступления с участием даже деревянных кукол, управляемых с помощью высушенных оленьих жил. Целый кукольный театр в тайге со своим репертуаром в десяток постановок. Секреты изготовления кукол, а также и некоторые из них, сохранились до сих пор в одном из паулей на реке Пелым.
Такая бурная жизнь кипела в редкие праздники. Разъезжались только через неделю, некоторые и через две.
Молодежь знакомилась друг с другом, чтобы на следующий год сыграть свадьбы. Договаривались о выкупе за невесту, как принято и у других народностей. Выкуп вносился нехысом (соболем), кидусом (помесь соболя и куницы) и, конечно же, оленями.
Все это ушло в прошлое…
У современных манси «медвежий праздник» проводился двадцать лет назад. А свадеб не было того дольше.
Наш путь лежит дальше, мимо кучи перепрелых рогов, всевозможных костей, битых черепов, шкур и прочего мусора к виднеющимся трухлявым развалинам. Это пувлынгкол — по-нашему, банька. Пол был земляной, печь из камня плитняка. Бочки и тазы под воду — берестяные. Вообще, береста — важный строительный материал, раньше из нее умельцы изготавливали лодки, переносные чумы, паивы, посуду, даже обувь. При долгой варке в воде и в жиру она приобретает важные влагоизоляционные свойства. Конструкция сапыт — берестяной навес над костром и сейчас распространена в тайге. И уж совсем береста незаменима при утере котелка, когда в туеске, путем погружения в воду раскаленных камней, варится суп и чай.
Дерево и береста встречали родившегося человека, сопровождали всю жизнь и были после смерти.
Широко использовался и кедр. Из кедровых корней плели крепчайшие веревки, делали ножны, лук и стрелы, варили краску.
Среди деревьев высятся три высоченных пня, остатки шохрупа — коптильни. Для копчения заправляли до пяти туш одновременно. Огонь под ними поддерживали от трех до пяти дней. Мясо хранилось почти год, очень выручало на охоте и кочевьях.
Жизнь в паулях проходила согласно закону, летом — подготовка к зиме, сбор запасов, строительство, зимой — к летнему сезону. Заготовки включали в себя сбор трав — лекарственных (побеги тальника и сосны, для чая -чаги, брусничного листа, вьюнка), ритуальных (багульника, мухоморов). Была трава для стелек в кисы, осока — для плетения циновок. Кедровый корень и черемуховый прут — для рыболовных ловушек. Ольховая кора -для дубления оленьих шкур, крапива — для одежды, трухлявые сучья и мох — для дымокуров. (Несмотря на широкое распространение в прошлом, технология изготовления сукна из крапивы, к сожалению, утрачена.) Летняя обувь разрисовывалась соком березы или отваром коры лиственницы.
Заготовляли древесину для поделок. В августе — кедровые орехи, ягоды, березовые чурки — для выгонки дегтя. Бруснику и клюкву смешивали с мукой из толченых рыбьих костей и рыбьим жиром, получалось противоцинготная витаминная каша — сурьвяка. Сохраняли и сушили рыбью чешую и потроха. Зимой из них, после долгой варки, получался вкусный холодец.
Прокопий указывает место на краю поляны, где когда-то стояла высоченная ритуальная сосна. Метра на три в высоту кора украшена узорами и родовым орнаментом. Под ней приносили в жертву оленей, когда-то стояли лиственничные истуканы. В семидесятых срубили лесозаготовители -кому-то мешала. Вот, пожалуй, и все экспонаты своеобразного музея под открытым небом.
А мы спускаемся ниже по ручью, на место еще более древнего поселения, Тес-Пуля (Старого Стойбища) и переносимся в XVIII век. Остов жилища перекрывает десятисантиметровый слой трухи и мха. Габариты жилища соответствовали стандарту «Манькол» — маленький домик. Несмотря на размытые развалы, Прокопий показывает на границы комнат, останки нар. Рядом, на склоне террасы ручья, зияет провал, бывший ледник для хранения мяса и рыбы. По весне его набивали льдом, который не таял до осени. Рядом с чудом сохранившимся косяком двери, сросся молодой кедрик, лет на шестьдесят.
Бесформенной кучей покоятся рядом осколки чугунных котлов. По неправильным формам и толщине подозреваем, что изготовлены они в старину.
В этом же пауле долгое время жила сестра отца Прокопия — Соня Бахти-ярова. Невдалеке, за ручьем, стояли домики братьев. Зять-ручей представлял собой довольно многолюдное место.
В сороковых годах на ручье геологи обнаружили еще одно богатство -золотую россыпь. Несколько лет велась добыча. После остались кучи перемытого шлама, россыпи раскуроченной техники, отсутствие в воде хариуса. В те годы было не до природы. Манси с пользой пристроили в хозяйстве брошенный металл. Так же, наверное, поступили и с упавшим еще в тридцатых годах под горой Мертвецов самолетом, металлические части которого несколько десятилетий маяками указывали путь на перевалах.
Кто бы мог предположить, что удастся столкнуться с такими древностями. Оказывается — еще не все. Существует еще один пауль, самой ранней постройки на притоке ручья Вап-Сос. Прокопию показал его дед, когда он был еще мальчиком. Дом построен прапрадедом больше стапятидесяти лет назад. Как гласят предания, до него люди жили в землянках.
Место поселения выбирали в бору у реки. Кусты маскировали вход в жилище — землянку. Лодку, при желании, тоже можно было туда же затащить. Летом использовались легкие берестяные чумы из двухслойной, вываренной в воде с рыбьим жиром, бересты, прошитой сухими оленьими жилами. Ее же использовали на пол как подстилку и для укрытия вещей от дождя. Трапецевидная дверь отодвигалась в сторону.
Минуя пумкан (заливной луг), отправляемся вперед. Жажда познания заставляет ускорить шаг. Тропа извилистым серпантином петляет, поднимаясь на сопку, стороной огибая пожарище. Открываются новые горизонты, разворачивается невиданная горная панорама.
Внизу, по густым зарослям ивняка, угадывается извилистое русло ручья. Выше простираются девственные, нетронутые лесорубами леса. Под белоснежными шапками облаков на усеченной плоской вершине — голые россыпи камней, красиво обрамленные бордюрами из темных елей и пихт. Здесь ничто не напоминает о нашем времени. Все сохранилось с прошлых веков и будет так до их скончанья.
В природе торжественно и празднично, легко и свободно, как всегда в редкий солнечный день. Только слышится тихое журчанье воды в родничке да шелест ветра в камнях. И кажется, вот он, уголок счастья и радости жизни… Но умом понимаешь, этот миг продлится до первой дождливой хмари, которую принесет непредсказуемый Нер-Вот (Ветер с Урала). Как и вся человеческая жизнь, мелькнет в ней яркой звездочкой счастливый миг и отложится где-то в потаенных уголках памяти. Никто не знает -вспомнится ли он однажды…
Так и Прокопий в душе радовался жизни, вспоминая свои лучшие годы и вселяя энергию жизни в нас. Останки пауля уже поросли совсем немолодым лесом, затянулись травой в человеческий рост. Конструкцию жилья можно воссоздать по развалам гнилых бревен. Дома строились без единого гвоздя, на деревянных шкантах. Вместо стекол — оленьи желудочные пузыри. За водой спускаться на ключик, метров двести от домов. Не верится, что на этом склоне размещалось стадо до пятисот голов.
Изучив и отсняв все развалины, отправляемся в обратный путь. Метров через двадцать, миновав болотце, я оглянулся — Прокопий задумчиво стоял, прислонившись к трухлявым бревнам, опершись на ружье. Отсюда он казался той древней ритуальной сосной, на вершине сопки, пережившей бурные события прошедших веков.
Какой интересный человек. Что ни слово, то мудрость, Живая мансийская летопись, столько фактов хранит в своей памяти. Удивительное знание местности — рассказывает так подробно, будто карту смотрит. Даже про те места, где и был-то всего один раз, в молодости. Вызывают восхищение и такие забытые городскими людьми, но важные для таежников, навыки -по звериному выслеживание добычи, постоянное наблюдение за следами, запахами, ветром. Не падать духом в самых отчаянных ситуациях.
Невдалеке старое кладбище, где покоятся прадед и прапрадед. Тайга полностью уничтожила все следы на том месте, где стояли погребальные амбарчики предков. Раньше хоронили в них, не закапывая в землю. Туда же складывали личное оружие, пынзян, инструменты, посуду, божков. Женщинам — тучан, сумку с швейными принадлежностями, украшения, одежду. Все может понадобиться в нижнем мире. Когда умирал шаман -хранитель рода, весь род погружался в траур на пять лет. Если оленевод -на костре сжигали оленя, кости собирали и складывали в отдельный сруб. Жгли пять костров, по числу душ мужчины.
Когда навещали усопших, открывали специальное окно в срубе, ставили внутрь пять (или четыре, для женщин — по числу душ) кусочков сахара, водку.
На ближнее кладбище Прокопий захаживает по случаю, а это не посещал лет двадцать. Души умерших раньше охранял специальный деревянный идол, давно сгнивший и упавший. Может поэтому в семидесятых годах рядом с заветными местами проложили лесовозную дорогу. Останки родовых домов и хозяйства пошли в костер. Увы, разбирать чужие дома проще, чем нарубить дров в лесу. А потом кто-то из лесорубов решил поискать мансийское золото, разрушив строения до каменного фундамента. Нарушили срубы и на кладбище. Конечно же, ничего не нашли. И даже после такого варварства Прокопий не держит зла на русских людей. «Среди мансей тоже всякие встречаются», — сказал он…
Вот такое божественное здесь место под названием Тур-Ур-Сос (Ручей у Сосновой Горы).
Обратная дорога лежала по старой дороге — старой оленьей тропе, проложенной до Большого Молебного Камня — Ойка-Чахля. Уже порядком заросшая, она представляет собой кратчайший путь в горы, около 25 километров. Расчистку начинал еще прадед.
Манси относились к лесу как к своей квартире. Лишнего никогда не рубили, в окрестностях паулей расчищали от старых деревьев, лесного мусора, кустарников. В местах промысла рыбы, на ручье Вап-Сос, То-шемке, расчищали от коряг, кое-где углубляли дно. Все это кормило, давало жилье и одежды многочисленному населению.
Как-то вечером, за душистым мятным чаем, еще раз зашел разговор о цели нашего приезда. Хозяин никак не мог понять, почему же мы все-таки таскаемся по горам.
«Обычно ездят за ягодой, рыбой, лосятиной, олениной, медвежатиной. А вы все история, предки», — удивлялся он.
«И конечно, хотят не за деньги, а за бодяжную водку или вовсе за так забрать. А вы какие-то совсем неправильные», — подытожил он.
Пришлось нам объяснить, что мы ищем останки языческой веры. Хотим заснять и записать, что же все-таки уцелело, пронеслось через столетия. Эти данные помогут точно воссоздать картины из прошлого, известного только по редким археологическим находкам, по рассказам, воспоминаниям очевидцев, доживших до наших дней. Это нонсенс, -ведь точно не известно, что и сейчас творится в лесу. Так манси бережно охраняют и берегут свои верования. По этому поводу мы долго спорили с Прокопием.
«Я же к вашим богам не лезу. Зачем вам знать про нас?» — жестко отвечал он.
«Все наше, уйдет с нами», — как заклинанье повторял он наказы мудрых предков.
По его рассуждениям выходило, что все, кто занимался изучением этого вопроса, а таких на его веку было несколько, кончили плохо. Один из них собирал материал лет двадцать, исходил вдоль и поперек весь Урал до Пай-Хоя. Несколько раз терялся, оставался без одежды и продуктов, оставался в одной штормовке в октябре, среди снегов. Чудом спасли ненцы-оленеводы. Хотел издать книгу, но полученные знания оказались слишком тяжелы для его пера, непосильны для изложения и понимания. Так же как нам сложно осознать и понять, например, древнетибетские учения и философию. Знания, накопленные многими поколениями, невозможно досконально изучить за одну человеческую жизнь. Так же трудно понять и влияние сих знаний на наше сознание. Можно по несколько раз проходить по каким-то важным моментам, уголкам собственного сознания и каждый раз открывать новое и неизвестное. А наша задача — описать сознание и мысли других людей — значительно сложнее.
Прокопий с осуждением относится к той, немалой части манси, которые так или иначе сотрудничали с русскими.
«Это на их совести, им отвечать перед богами. Моя душа спокойна».
Дальше разговор перешел на тему таинственных лесных духов и фей (Мис-Не), покровителей охотников, рыбаков и прочего странствующего люда. Много преданий ходит о таинственных встречах с духами на горе Чистоп. По словам охотников, они встречались с Куль-Но-ером (Царем чертей), Вор-Не (покровительницей леса), а, может, и самим снежным (лесным) человеком. Но встречи многих поколений очевидцев редко заканчивались добром.
«Ветра нет, а кусты и ветки сами отгибаются, трещат, будто кто-то идет рядом», — рассказывали они, Естественно, желания еще раз побывать там не возникало. И дед вспоминал про видение у вор-кол (лесной юрты), на южном склоне Чистопа. «Нечистое место» отмечено поляной, где растет множество вотко-сяхль (уродливая ель с шаром из ветвей на кроне — жилище ветров). Один раз еле живой оттуда домой пришел. Дед Прокопья -Ойк, принадлежал к тем мансям, что с детства непонятным образом предчувствовали грядущие события, иногда даже за неделю или месяц, или видели их во сне. Погрузившись в непознаные тайны собственной души, по каким-то еле уловимым ее сигналам предчуствовал неприятности и обходил их стороной.
Постепенно перешли к охоте. Прокопий часами мог рассказывать курьезные и просто страшные подробности. Весной повадился к зимовью медведь, не боялся ни людей ни собак. Одну лайку съел прямо у дома.
В ночной битве он раненый удрал в лес. Зимой приходила здоровенная рысь, дралась с привязанной к будке старой лайкой Старушкой, ела из ее миски. Старушку пришлось держать в доме. Однажды рысь забралась в собачью будку, где ее и подстрелили.
Следующим утром, совершенно неожиданно для нас, Прокопий предложил нам поучаствовать в обряде подношения подарков богам. Я понял -вчерашний вечерний разговор был последней проверкой для нас. Значит, какое-то доверие к пришлым все же существовало. Ведь, как уже говорилось, для посторонних духовный мир манси — табу.
Обрадовавшись возможности понаблюдать за предстоящим таинством, мы необычайно резво выполняли все поручения и приготовления. Кроме молитв, богу требовались подношения — лепешка свежего хлеба (нянь), сладкое — конфеты, водка. Это минимальный набор для такого случая. В более торжественные поводы требуются туша добытого медведя, жертвенного оленя и т.д. Хорошо еще, в наше время не практикуется древний обряд — шерть. Это когда даешь обещание хранить увиденное, и, стоя на медвежьей шкуре, с кончика ножа съедаешь кусочек жертвенного хлеба. Весь процесс сопровождается заклинанием — «Хлеб сей и нож да погубят тебя» ( в случае не выполнения обязательств).
К священному амбару подходили молча. На дальних и ближних подступах расставлены потайные метки, а может и ловушки, известные только проводнику. Огибая поваленные елки, обходя болотины, казалось, в спину целит метровая стрела самострела, с прокаленным на огне кованым наконечником. Но обошлось.
Добротный ура-сумьях громоздился на двух ногах. Бревно-лестница запрятано невдалеке. Забравшись на площадку перед дверью, Прокопий запалил березовый гриб — чагу. Она потихоньку тлела в плошке синеватым дымком, отпугивая злые силы на протяжении всей церемонии. Прокопий исчез внутри с охапкой багульника, по его словам, имеющего тоже некий сакральный смысл. Затем в темную глубину сумьяха отправились подношения на деревянном подносе. Услышали произносимые по-мансийски обращения.
Мы стояли внизу, удивленные и ошеломленные увиденным. В дальних уголках сознания, может, какой-то генной памяти, просыпались забытые ритуалы и наших далеких предков. О чем просил богов Прокопий нам неизвестно, а мы бы попросили поддержки в нашем дальнейшем пути в горах.
Вскоре он вынырнул обратно, теперь предстояло съесть остатки угощения.
«Боги не гневаются на нас. Все будет хорошо», — пояснил он. И тоже одарил подарками «от духов» — подсушенными кусочками золотого корня, «заряженного чистой энергией» от богов. Затем на свет из тьмы извлек ритуальные медвежьи черепа очень приличных размеров. Это были подношения богам с прошлых медвежьих праздников. Рассказывая об обряде, он облачился в меховую кухлянку с капюшоном (молыпен) — одежду мехом внутрь, расшитую разноцветными узорами. На ноги натянул такие же красивые, узорчатые меховые унты, по пояс, (В одежде уральских манси сохранились древние узоры — зооморфные, ленточные, геометрические -«оленьи рога», «след соболя», «заячьи уши». У Бахтияровых же, например, на варежках, изображался один из редких знаков, приносящий удачу охотнику — хаптен — пассе («медвежий зад»). Вообще, это интересная тема для отдельных исследований).
И пустился в веселый танец, отплясывая вокруг воображаемого костра, показывая различные фигуры, сцены из охотничьей жизни. Для полной картины обряда не хватало только берестянной маски животного -сасвильта, одеваемой в таких случаях. Танец — с первобытных времен, обычный для человека способ достижения транса, в котором он мог по-чуствовать себя в образе животного. Маска и одежды только подчеркивают это сходство.
Перед нами кружился молодой, сильный, ловкий, гибкий лесной «тар-зан», вооруженный то копьем, то луком, то ножом. Вот он догоняет зверя — птицы, деревья, камни, сам ветер, помогают ему. Вот уже смертельная схватка и хозяин тайги побежден. Охотник просит у него прощения, просит прощения у лесных духов, у своих богов. Отрезает им куски сердца, наливает воображаемую кровь, дарит свои амулеты. Шепчет заклинанья…
«Твой Верховный дорогой Отец определил тебя быть мощью Земли. Твой Верховный дорогой Батюшка определил тебя принимать кровавую Жертву».
Через несколько минут в нем произошел какой-то перелом. Будто не выдержав бури переполнявших эмоций, он забрался устало на крылечко амбара, присел на низкий порог двери. Дальше мы услышали своеобразную исповедь, поразившую нас до глубины души. Переживания, усиленные выпитой ритуальной водкой, захлестнули его, и мы увидели перед собой совсем другого человека. Вместо сильного, уверенного охотника, перед нами сидел старик, беззвучно плакавший от горя.
Во все времена его жизни соблюдалась последовательная череда закономерных событий. Уходили из жизни старики, на смену заступали новые поколения. Даже тогда, когда умирали олени, будущее еще казалось ему вполне предсказуемым. И вот сейчас наступил момент — он не знает своего будущего, будущего народа. Не знает, сможет ли передать свои знания младшему сыну Тиме, ведь ему сейчас всего три года. И, самое главное, что не известно ни людям ни богам, захочет ли Тима понять и уверовать их. Без знаний о прошлом, настоящем и, может быть, будущем, дальнейшие поколения превратятся в простых лесных охотников, а не хозяев и детей земли своих предков. Без древних корней, может, без всякого сожаления, покинут тайгу, уйдя умирать в города. И исчезнет род Бахтияровых, как исчезли сотни родов на Урале.
Прокопий с грустью и тоской рассказывал, что с переходом остального сообщества в фазу капитализма, в лесном мире происходит своя переоценка духовных ценностей. Старшее поколение со своими взглядами в новое общество уже не вписывается. Молодежь уже не слушается, ни чего не хочет, делает неправильно.
«Мы скоро все вымрем, мы обречены» — молвил старый шаман, задумчиво глядя куда-то вдаль. В его пронизывающем время и пространство взгляде, казалось, в одно мгновение была спрессована вся жизнь. Казалось, в этот момент, он был изолирован от бытия, но одновременно оставаясь его частицей, независимо наблюдал за остальным миром. Будто чувствовал нечто, существующие за пределами того, что мы воспринимаем и осознаем обычным образом.
Личная жизнь Прокопия тоже складывалась не очень благополучно. Первые две жены умерли. Последняя, судя по висевшей на стене фотографии, в молодости очень симпатичная, ушла жить к матери, в поселок. По слухам, иногда бросает малыша Тиму у разных людей, в поселках. В 1996 году случилась нелепая смерть сына Саши, который зимой замерз в 12 километрах отсюда, на пути к Тохте. Преждевременная, загадочная смерть еще нестарого отца, при невыясненных обстоятельствах. И дальше в том же ключе — родного брата Валеру убили на Хальсории, сестра Даша замерзла в лесу… Все эти события не могли не оставить след в сердце. Две выросшие и повзрослевшие дочки тоже бросили отца, разбежались по паулям.
Прошлой осенью случилась еще одна история. Прокопий узнал, что мать оставила Тимку в Тресколье, поселении на Лозьве, а сама подалась в Ивдель. В конце ноября пошел его забирать в Кимг-Чупа-Пауль. Замотал в шкуры, погрузил в волокуши и четыре дня по снегу добирался домой. Ночевали в лесу, у костра, в мороз за двадцать градусов. Для трехлетнего ребенка это был первый зимний поход.
Всю зиму Тимка прожил в паулс. Ревел поначалу, когда Прокопий уходил на весь день на охоту. Через неделю привык, сам играл, ел и спал. Отец смастерил деревянное ружьишко, машинку и почему-то — телефон. Такие вот суровые условия воспитания в тайге. Вместе с азами охоты Прокопий обучает Тиму языкам — родному мансийскому и русскому. Ими он сам владеет в совершенстве, свободно пишет на обоих. В этом иногда помогает мать, которой сейчас за семьдесят. До последнего времени она проживала в домике в пятистах метрах выше по ручью. Сейчас ушла в поселок. В ее пауле стандартный набор построек — сараи, лабазы, банька, сумьях. Еще несколько лет назад, как и все мансийские женщины — охотилась, иногда рыбачила.
На такой грустной ноте и закончился священный обряд. Прокопий молча собрал все шкуры, затушил чагу, медвежьи черепа возвратил на место. Закрыл дверь амбарчика.
Ошеломленные такими бурными признаниями, мы хотели как-то приободрить его, но внезапно наша собака с громким лаем унеслась вглубь леса. Наверно, учуяла крупного зверя. Пришлось поспешить от поляны прочь. Прокопий увидел в этом плохой знак.
Богов мы так и не увидели, да и стоит ли это делать? Не лучше ли, с уважением относясь к чужим святым, беречь своих. Чтоб каждый был на своем месте.
Постовой: До чего дошел прогресс!!! Теперь уже в интернет магазине и кухни можно купить!
